Творческая библиотека

29 >

     Туллий.  Либо надеясь,  что  они  тоже стихи  писать станут.  И  многие
пробуют. Но вскоре на прозу переходят. Речь в Сенате толкают. И т. д.
     Публий. Я тоже баловался. Когда мы когортой в Ливии стояли...
     Туллий. Опять похабель какая-нибудь...
     Публий.  Да нет,  молодой  еще был... Я  тоже одно  написал.  Ничего не
помню; только две строчки, тоже про птицу:

          Но порой меня от сплина
          Не спасал и хвост павлина!

     Туллий. Ха! Недурно. Совсем недурно,  Публий.  Не  лишено  изящества...
Больше не пробовал?
     Публий. Не, завязал.
     Туллий. Жалко... И не потому, что сидел бы ты сейчас  не тут, скажем, а
на своей вилле на  Яникулуме. Тут бы,  положим, был твой бюст. Жалко потому,
что сказанное поэтом  неповторимо,  а тобой -- повторимо. То есть если ты не
поэт, то твоя жизнь -- клише. Ибо все -- клише:  рождение, любовь, старость,
смерть, Сенат, война в Персии, Сириус и Канопус, даже цезарь. А про лебедя и
двойника -- нет. Чем  Рим хорош, так это тем, что в нем столько поэтов было.
Цезарей, конечно, тоже. Но история -- не они, а то, что поэтами сказано.
     Публий. Да? А Тиберий с Траяном, а Адриан? А новые территории в Африке?
     Туллий. Зарезать,  Публий, и легионер сумеет.  И умереть  за  отечество
тоже. И территорию расширить, и пострадать... Но все это клише. Это, Публий,
уже было. Хуже того, это будет. По новой, то есть. В  этом смысле, у истории
вариантов мало. Потому что человек ограничен. Из него, как молока из коровы,
много  не  выжмешь.  Крови,  например,  только  пять   литров.  Он,  Публий,
предсказуем. Как сказка  про  белого бычка. Как у попа была собака. Да  капо
аль финем. А поэт там начинает, где предшественник кончил. Это как лестница;
только начинаешь  не с первой ступеньки, а с последней. И следующую сам себе

Следующая

29 >