Иосиф Александрович Бродский. Об одном стихотворении -
3 >
располагала к рассуждениям самого общего, абстрактного порядка, как-то: о
роли "певца" в жизни общества, об искусстве вообще, о -- говоря словами
Ахматовой -- "веках и народах". Эмоциональная необязательность в этих
случаях порождала дидактическую расплывчатость, и такого Байрона или Гете
бывало затруднительно отличить от Наполеона или от итальянских карбонариев.
Элемент автопортрета в таких случаях естественным образом исчезал, ибо --
как это ни парадоксально, смерть, при всех своих свойствах общего
знаменателя, не сокращала дистанцию между автором и оплакиваемым "певцом",
но, наоборот, увеличивала оную, как будто невежество пишущего относительно
обстоятельств жизни данного "байрона" распространялось и на сущность этого
"байрона" смерти. Иными словами, смерть, в свою очередь, воспринималась как
нечто иностранное, заграничное -- что вполне могло быть оправданно как
косвенное свидетельство ее -- смерти -- непостижимости. Тем более, что
непостижимость явления или, по крайней мере, ощущение приблизительности
результатов познания и составляет основной пафос периода Романтизма, в
котором берет свое начало (и поэтикой которого окрашена по сей день)
традиция стихотворений "На смерть поэта".
"Новогоднее" Цветаевой имеет гораздо меньше общего с этой традицией и с
этой поэтикой, чем самый герой этого стихотворения -- Райнер Мария Рильке.
Возможно, единственной связующей Цветаеву в этом стихотворении с романтизмом
нитью следует признать то, что для Цветаевой "русского родней немецкий", т.
е., что немецкий был, наравне с русским, языком ее детства, пришедшегося на
конец прошлого и начало нынешнего века, со всеми вытекающими из немецкой
литературы ХIХ века для ребенка последствиями. Нить эта, конечно же, более