Иосиф Александрович Бродский. Об одном стихотворении -
30 >
неприятии, оборачиваются похвалой нравственной зрячести данного индивидуума.
"На Руси бывал -- тот свет на этом/Зрел" -- не так уж далеко от "Всю
тебя, земля родная/ В рабском платье Царь Небесный/ Исходил, благословляя"
или "В Россию можно только верить". Цитируемая цветаевская строчка
свидетельствует о том, что она совершила нечто большее, чем не приняла
Революцию: она ее поняла. Как предельное -- до кости -- обнажение сущности
бытия. И, возможно, этим продиктован глагол "бывал", относящийся не столько
к визитам Рильке в Россию (в 1899 и 1900 году), сколько к самой Цветаевой,
оказавшейся вне России. Возможно также, что следующее за "Зрел" восклицание
"Налаженная перебежка! " -- т. е. легкость перемещения с этого света на тот
-- является отчасти эхом скорого на руку революционного правосудия. И тем
естественнее идущее сразу же за "перебежкой":
Жизнь и смерть произношу с усмешкой
Скрытою -- своей ея коснешься!
Жизнь и смерть произношу со сноской,
Звездочкою...
В "своей ея коснешься" накапливающаяся дидактическая масса разрешается
высоким лиризмом, ибо тождество взглядов автора и адресата на "жизнь и
смерть" дано здесь в виде некоего совмещения двух скрытых улыбок -- этого
экзистенциального поцелуя, нежность которого эвфонически передает похожее на
шепот "коснешься". Опущенное "ты" в "своей ея коснешься" увеличивает
ощущение интимности, проникающей и в следующую строчку: "Жизнь и смерть
произношу со сноской,/Звездочкою" -- ибо "сноска" звучит менее драматично,
чем "кавычки" или даже "усмешка". Все еще передавая -- развивая -- ощущение
скомпрометированности для автора "жизни и смерти", "сноска", благодаря
уменьшительности, почти ласкательности своего звучания, переводит речь в