Интервью Иосифа Бродского -
29 >
просодии. Голос, звучащий в цветаевских стихах, убеждает нас, что трагедия
совершается в самом языке. Вы ее слышите. Мое решение никогда не
соперничать
с Цветаевой было вполне сознательным. Я понимал, что ничего не выйдет. Я
совершенно другой человек -- и к тому же мужчина, а мужчине вроде бы не
пристало говорить на таких высоких нотах, доходить в стихах до надрыва, до
крика. Я не хочу приписать ей склонность к романтической экзальтации -- она
смотрела на мир очень мрачно.
Она была способна выдерживать сверхнапряжение?
Да. Ахматова говорила: "Марина часто начинает стихотворение с верхнего
"до"". Если начать с самой высокой ноты в октаве, невероятно трудно
выдержать целое стихотворение на пределе верхнего регистра. А Цветаева это
умела. Вообще говоря, человек способен впитывать в себя несчастье и трагедию
только до известного предела. Вот как корова: если она дает в день десять
литров молока, больше из нее никакими силами не выжмешь. И человеческая
"вместимость" тоже не безгранична. В этом смысле Цветаева -- явление
совершенно уникальное. То, как она всю жизнь переживала -- и передавала --
трагизм человеческого существования, ее безутешный голос, ее поэтическая
техника -- все это просто поразительно. По-моему, лучше нее не писал никто,
во всяком случае по-русски. Впервые в русской поэзии прозвучало такое
трагическое вибрато, такое страстное тремоло.
Вы пришли к Цветаевой постепенно -- или она покорила вас сразу,
вдруг?
Сразу, вдруг. Мне кто-то дал прочесть ее стихи -- и этого оказалось
достаточно.
Голос, который звучит в ваших собственных стихах, кажется мне страшно
одиноким. Похоже, что поэт и не ищет взаимодействия с людьми.
Да, так и есть. Ахматова сказала то же самое о первых моих стихах,