Интервью Иосифа Бродского -
3 >
пору, возможность центробежного движения стихотворения... ну, не столько
центробежного... как камень падает в пруд... и постепенное расширение...
прием скорее кинематографический, да, когда камера отдаляется от центра. Так
что, отвечая на ваш вопрос, я бы сказал скорее образ поэта, даже не столько
образ, сколько образ тела в пространстве. Донн -- англичанин, живет на
острове. И начиная с его спальни, перспектива постепенно расширяется.
Сначала комната, потом квартал, потом Лондон, весь остров, море, потом место
в мире. В ту пору меня это, ну, не то чтоб интересовало, но захватило в тот
момент, когда я сочинял все это.
Во-вторых, когда я написал первую половину этой элегии, я остановился
как вкопанный, потому что дальше было ехать некуда. Я там дошел уже до того,
что это был не просто мир, а взгляд на мир извне... это уже серафические
области, сферы. Он проповедник, а значит небеса, вся эта небесная иерархия
-- тоже сферы его внимания. Тут-то я и остановился, не зная, что делать
дальше. Дело в том, что вся первая часть состоит из вопросов. Герой
стихотворения спрашивает: "Кто это ко мне обращается? Ты -- город? Ты --
пространство? Ты -- остров? Ты -- небо? Вы -- ангелы? Который из ангелов? Ты
-- Гавриил?". Я не знал ответа. Я понимал, что человек может слышать во сне
или со сна в спальне ночью эти вопросы, к нему обращенные. Но от кого они
исходили, я не понимал. И вдруг до меня дошло -- и это очень уложилось в
пятистопный ямб, в одну строчку: "Нет, это я, твоя душа, Джон Донн". Вот
отсюда вторая половина стихотворения.
Померанцев:
Теперь у меня к вам вопрос скорее как к переводчику, чем как к поэту.
Вы перевели несколько стихотворений Джона Донна. Говорят, что переводчик --
всегда соперник переводимого им автора. Кем чувствовали себя вы, переводя