Фридрих Ницше. Человеческое, слишком человеческое -
40 >
собственная деятельность приобретает в его глазах характер бесплодной траты
сил. Сознавать же себя в качестве части человечества (а не только в качестве
индивида) расточаемым, подобно тому как природа на наших глазах расточает
отдельные цветки, есть чувство, превышающее все другие. - Но кто способен на
него? Конечно, только поэт; поэты же всегда умеют утешиться.
34
К успокоению. Но не становится ли вся наша философия трагедией? Не
становится ли истина враждебной жизни и улучшению? Один вопрос, по-видимому,
вертится у нас на языке и все же боится быть услышанным: можно ли
сознательно пребывать в неправде? или, если это неизбежно, то не следует ли
тогда предпочесть смерть? Ибо долга более не существует; мораль, поскольку
она содержала долг, в такой же мере ведь уничтожена нашим пониманием, как и
религия. Познание может сохранить в качестве мотивов только удовольствие и
страдание, пользу и вред; но в какое отношение встанут эти мотивы к чувству
истины? Ведь и они соприкасаются с заблуждениями (поскольку, как указано,
симпатия и антипатия и их весьма несправедливые оценки существенно
определяют наше удовольствие и страдание). Вся человеческая жизнь глубоко
погружена в неправду; отдельный человек не может извлечь ее из этого
колодца, не возненавидя при этом из глубины души своего прошлого, не
признавая нелепыми свои нынешние мотивы вроде мотива чести и не встречая
насмешкой и презрением тех страстей, которые проталкивают его к будущему и к
счастью в будущем. Правда ли, что для нас остается только миросозерцание,
которое в качестве личного результата влечет за собой отчаяние и в качестве
теоретического результата - философию разрушения? - Я думаю, что в
последующем действии познания решающее значение имеет темперамент человека: