Фридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Рихард Вагнер в Байрейте" -
50 >
веление, обращенное к нему одному - вернуть мифу его мужественность,
освободить музыку от завороживших ее чар и дать ей возможность заговорить.
Он почувствовал, как освободился от оков его дар драматического творчества,
как утвердилось его господство над еще неоткрытым промежуточным царством
между мифом и музыкой. Свое новое художественное создание, в котором он
соединил воедино все, что знал могучего, действенного, несущего блаженство,
он поставил теперь пред людьми с великим, мучительно острым вопросом: "Где
вы, страждущие тем же, чем страдаю я, и ждущие того же? Где та
множественность, в которой я жажду увидеть народ? Я узнаю вас по тому, что у
вас будет общее со мной счастье и общее утешение: по вашей радости я узнаю,
в чем ваши страдания!" "Тангейзером" и "Лоэнгрином" задан был этот вопрос;
он искал себе подобных, - одинокий жаждал множественности.
Но что ему пришлось испытать? Ни от кого он не услыхал ответа; никто не
понял его вопроса. Не то, чтобы последовало молчание, - напротив, отвечали
на тысячи вопросов, им не поставленных. О новых художественных произведениях
без умолку трещали, словно они были созданы только для того, чтобы их
заглушили слова. Среди немцев вспыхнула какая-то горячка эстетического
писательства и болтовни. Измеряли, ощупывали художественные произведения и
личность самого художника с бесстыдством, свойственным немецким ученым не
менее, чем немецким журналистам. Своими писаниями Вагнер пытался облегчить
понимание поставленного им вопроса. Новое смятение и жужжание! Композитор,
который пишет и мыслит, показался всем какой-то невероятной диковиной. Стали
кричать, что он - теоретик, желающий преобразовать искусство на основании
каких-то отвлеченных умствований. Побить его каменьями! Вагнер был