Фридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Рихард Вагнер в Байрейте" -
64 >
музыкой, как вагнеровская. В ней источник светлого, лучезарного счастья.
Когда слушаешь ее, почти вся прежняя музыка кажется внешней, связанной,
несвободной, как будто она до сих пор служила только игрой для тех, кто
недостоин серьезного, или поучением и уяснением для тех, которые не
заслуживают даже игры. Прежняя музыка доставляла лишь на краткий миг то
счастие, которое постоянно дарует нам вагнеровская музыка. Кажется, лишь в
редкие минуты забытья, как бы находившие на нее, она обращалась к самой себе
и устремляла свой взор подобно рафаэлевской Цецилии, ввысь, дальше от
слушателей, требующих от нее развлечения, увеселения и учености.
О Вагнере-музыканте можно вообще сказать, что он дал язык всему в
природе, что до тех пор не хотело говорить. Он не верит, чтобы что-нибудь
могло быть немым. Он погрузился в утреннюю зарю, леса, туманы, ущелья,
горные вершины, ужасы ночи, блеск месяца и подметил в них затаенное желание:
и они также хотят звучать. Если философ говорит, что в одушевленной и
неодушевленной природе существует воля, жаждущая бытия, то музыкант
прибавляет: и эта воля на всех своих ступенях хочет бытия в звуках.
До Вагнера музыка была в общем замкнута в тесные рамки, она
соответствовала устойчивым состояниям человека - тому, что греки называют
ethos, и лишь начиная с Бетховена, она впервые стала обретать язык пафоса,
страстной воли, внутренних драматических переживаний человека. Прежде одно
какое-нибудь настроение сосредоточенности, веселости, благоговения,
раскаяния должно было найти выражение в звуках; стремились посредством
определенного заметного однообразия формы и продления этого однообразия
внушить слушателю смысл этой музыки и привести его, наконец, в