Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла -
19 >
схватить свой предмет в чистом и обнаженном виде, как "вещь в себе", и ни со стороны субъекта, ни со стороны объекта нет места фальши. Но я буду сто раз повторять, что "непосредственная достоверность" точно так же, как "абсолютное познание" и "вещь в себе", заключает в себе contradictio in adjecto: нужно же наконец когда-нибудь освободиться от словообольщения! Пусть народ думает, что познавать - значит узнавать до конца, - философ должен сказать себе: если я разложу событие, выраженное в предложении "я мыслю", то я получу целый ряд смелых утверждений, обоснование коих трудно, быть может, невозможно, - например, что это Я - тот, кто мыслит; что вообще должно быть нечто, что мыслит; что мышление есть деятельность и действие некоего существа, мыслимого в качестве причины; что существует Я; наконец, что уже установлено значение слова "мышление"; что я знаю, что такое мышление. Ибо если бы я не решил всего этого уже про себя, то как мог бы я судить, что происходящее теперь не есть - "хотение" или "чувствование"? Словом, это "я мыслю" предполагает, что я сравниваю мое мгновенное состояние с другими моими состояниями, известными мне, чтобы определить, что оно такое; опираясь же на другое "знание", оно во всяком случае не имеет для меня никакой "непосредственной достоверности". - Вместо этой "непосредственной достоверности", в которую пусть себе в данном случае верит народ, философ получает таким образом целый ряд метафизических вопросов, истых вопросов совести для интеллекта, которые гласят: "Откуда беру я понятие мышления? Почему я верю в причину и действие? Что дает мне право говорить о каком-то Я и даже о Я как о причине и, наконец, еще о Я как о причине мышления?" Кто отважится тотчас же ответить на эти метафизические