Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла -
96 >
Человек эпохи распада, смешивающей расы без всякого разбора, человек,
получивший вследствие этого весьма разнообразное племенное наследие, т. е.
противоположные и часто не одни только противоположные инстинкты и
ценностные нормы вещей, которые борются друг с другом и редко успокаиваются,
- такой человек поздних культур и преломленных лучей в среднем становится
слабее: главнейшее стремление его клонится к тому, чтобы наконец кончилась
война, которую он собою олицетворяет. В духе успокаивающего (например,
эпикурейского или христианского) бальзама и успокоительного образа мыслей,
счастье представляется ему преимущественно как счастье успокоения,
безмятежности, сытости, конечного единства, как "суббота суббот", говоря
вместе с блаженным ритором Августином, который и сам был таким человеком. -
Если же внутренний разлад и война действуют на такую натуру как лишняя
возбуждающая приманка и щекотка жизни; и если, с другой стороны, вместе с
мощными и непримиримыми инстинктами ею унаследованы и ей привиты также истое
мастерство и тонкость в ведении войны с собою, т. е. способность обуздывать
себя и умение перехитрить себя, - то перед нами появляются те волшебные,
непостижимые и невообразимые, те предназначенные к победам и обаянию
загадочные люди, лучшими представителями которых были Алкивиад и Цезарь (- я
охотно присоединил бы к ним первого европейца в моем вкусе, Фридриха Второго
Гогенштауфена), а из художников, быть может, Леонардо да Винчи. Они
появляются как раз в то самое время, когда на передний план выступает
вышеупомянутый слабейший тип со своим влечением к покою: оба типа связаны
друг с другом и возникают от одинаковых причин.
201
Пока полезность, господствующая в моральных суждениях о ценности вещей,