Фридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Шопенгауэр как воспитатель" -
19 >
ненарушимое молчание. Оно достигло уже по меньшей мере того, что
значительная часть первого издания главного произведения Шопенгауэра стала
макулатурой. Грозящая опасность, что его великое деяние будет уничтожено
просто его игнорированием, привела Шопенгауэра в ужасное и трудно укротимое
беспокойство; у него не оказывалось ни одного более или менее значительного
приверженца. Нам печально видеть, как он гонится за малейшими следами своей
известности; и его заключительный громкий, чрезмерно громкий триумф о том,
что его наконец действительно читают ("legor et legar"), производит какое-то
болезненно-трогательное впечатление. Именно все те черты, которые не
свидетельствуют о достоинстве философа, обнаруживают страдающего человека,
который трепещет за судьбу своих ценнейших благ; так, его мучило
беспокойство потерять свое маленькое состояние и, быть может, оказаться не в
силах удержать свое чистое, истинно античное отношение к философии; так, в
своей жажде по вполне доверчивым и сострадательным людям, он попадал впросак
и должен был постоянно снова с грустным взором возвращаться к своей верной
собаке. Он был совершенным отшельником; ни один подлинно единомыслящий друг
не утешал его, - а между одним и ни одним здесь, как и всюду между чем-либо
и ничем, лежит бесконечность. Никто, имеющий истинных друзей, не знает, что
такое есть подлинное одиночество, хотя бы он имел своим противником весь мир
вокруг себя. - Ах, - я замечаю, - вы не знаете, что такое одиночество. Где
существовали могущественные общества, правительства, религии, общественные
мнения, - словом, где была какого-либо рода тирания, там она ненавидела
одинокого философа, ибо философия открывает человеку убежище, куда не может
проникнуть никакая тирания, пещеру внутренней жизни, лабиринт сердца; и это