Фридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Шопенгауэр как воспитатель" -
24 >
тоже только для самого себя; через себя же, в конечном счете, для всех.
Правда, это есть стремление, которое приводит к глубокому и сердечному
смирению, ибо много ли может быть вообще исправлено в отдельной личности и
во всей жизни!
Если мы применим эти слова к Шопенгауэру, то мы коснемся третьей и
своеобразнейшей опасности, в которой он жил и которая таилась во всем
строении и скелете его существа. Каждый человек находит обыкновенно в себе
пределы как своему дарованию, так и своей нравственной воле, и это наполняет
его тоской и меланхолией; и если чувство своей греховности влечет его к
святости, то в качестве интеллектуального существа он несет в себе глубокое
стремление к своему собственному гению. В этом - корень всякой истинной
культуры, и если под последней я буду разуметь влечение человека возродиться
в образе святого и гения, то я знаю, что не нужно быть буддистом, чтобы
понять этот миф. Где мы встречаем дарование без этого влечения, - в кругу
ученых, а также среди так называемых культурных людей, - там оно внушает нам
досаду и отвращение; ибо мы чуем, что такие люди, при всем своем духовном
богатстве не содействуют, а препятствуют росту новой культуры и созиданию
гения, т. е. цели всякой культуры. Это есть состояние окаменения,
равноценное той привычной, холодной и самодовольной добродетельности,
которая также более всего далека от истинной святости и чуждается ее. В этом
отношении в натуре Шопенгауэра лежала странная и крайне опасная
двойственность. Лишь немногие мыслители ощущали в такой мере и с такой
несравненной определенностью, что в них живет гений; и его гений обещал ему
высшее - что не будет более глубокой борозды, чем та, которую проводит его
плуг по почве нового человечества. Таким образом он сознавал одну половину