Фридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Шопенгауэр как воспитатель" -
25 >
своего существа насыщенной и удовлетворенной, лишенной желаний и полной
уверенности в своей силе, и с величием и достоинством нес свое призвание
победоносно-законченного гения. В другой половине его существа жило
неукротимое томление; мы узнаем его, когда слышим, что он с болью отвращал
свой взор от изображения великого основателя la Trappe, Рансэ, говоря: "Это
- дело благодати". Ибо гений сильнее других стремится к святости, так как со
своей вершины он видит дальше и яснее, чем другой человек, - видит глубину
примирения между познанием и бытием, царство мира и побежденной воли,
очертания другого берега, о котором говорят индусы. Но в этом-то и состоит
чудо: сколь непостижимо-цельной и неразрушимой должна была быть натура
Шопенгауэра, если и эта тоска не могла разрушить и даже ожесточить ее! Что
это означает, - это каждый поймет в меру того, что и сколько есть он сам;
целиком же и во всей силе этого не поймет никто из нас.
Чем больше размышляешь об описанных трех опасностях, тем загадочнее
представляется бодрость, с которой Шопенгауэр боролся против них, и здоровье
и крепость, которые он вынес из этой борьбы. Правда, он вышел из нее с
многими шрамами и открытыми ранами и в настроении, которое, быть может,
покажется чересчур жестким, и подчас и слишком воинственным. Даже над
величайшим человеком возвышается его собственный идеал. Но что Шопенгауэр
может служить образцом, - это несомненно, несмотря на все эти шрамы и пятна.
Я готов даже сказать: то, что в его существе было несовершенным и слишком
человеческим, именно в самом человеческом смысле сближает нас с ним, ибо мы
видим в нем страждущего и нашего товарища по страданиям, а не только
недоступно-высокого гения.
Те три органические опасности, которые угрожали Шопенгауэру, угрожают