Фридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "Шопенгауэр как воспитатель" -
87 >
которых он мог бы безопасно говорить только с ближайшими друзьями? И вообще,
не лишает ли он себя тем своей высшей свободы, - возможности следовать за
своим гением, когда и куда он его зовет, - обязанный в определенные часы
публично мыслить о наперед назначенных темах? И это - перед юношами! Разве
подобное мышление, так сказать, не оскоплено уже заранее? А что, если он в
один прекрасный день почувствует: сегодня я не могу мыслить, мне не приходит
в голову ничего умного? - и все-таки он должен был бы идти и симулировать
мысль!
Но - возразят на это - он ведь совсем не должен быть мыслителем, а в
лучшем случае лишь размышляющим и обдумывающим человеком, и прежде всего -
ученым знатоком всех прежних мыслителей; о них-то он всегда сможет
рассказать что-нибудь, чего не знают его ученики. Это есть третья, в высшей
степени опасная уступка государству со стороны философии, когда она
обязывается выступать по преимуществу и главным образом как ученость. Прежде
всего, как знание истории философии; тогда как для гения, который с чистотой
и любовью взирает на вещи, подобно поэту, и не может вложить себя в них
достаточно глубоко, рыться в многочисленных чужих и извращенных мнениях есть
едва ли не самое отвратительное и неуместное занятие. Ученое историческое
знание прошлого никогда не было делом подлинных философов, ни в Индии, ни в
Греции; и если профессор философии занимается подобной работой, он должен
примириться с тем, что о нем, в лучшем случае, скажут: он - дельный филолог,
антикварий, лингвист, историк, - но никогда не скажут: он - философ. Да и
первое, повторяю, лишь в лучшем случае: ибо в отношении большинства ученых
работ, которые делают университетские философы, филолог испытывает чувство,
что они сделаны плохо, без научной строгости и в большинстве случаев