Бомарше. Севильский цирюльник -
17 >
Ф и г а р о. Фу, сударыня, трепетать -- это последнее дело. Когда ты поддаешься страху перед злом, ты уже начинаешь чувствовать зло страха. К тому же я до завтра освободил вас от всех надзирателей. Р о з и н а. Если он меня любит, пусть он это докажет тем, что будет сохранять полнейшее спокойствие. Ф и г а р о. Ах, сударыня, могут ли покой и любовь ужиться в одном сердце? Бедная молодежь в наше время до того несчастна, что ей остается лишь один ужасный выбор: любовь без покоя или покой без любви. Р о з и н а (опускает глаза). Покой без любви... вероятно... Ф и г а р о. Ода, это очень скучно! Зато любовь без покоя, по-моему, гораздо заманчивее, так что, будь я женщиной... Р о з и н а (в замешательстве). Конечно, молодая девушка не может запретить порядочному человеку относиться к ней с уважением. Ф и г а р о. Вот именно, мой родственник вас глубоко уважает. Р о з и н а. Но, господин Фигаро, малейшая с его стороны неосторожность -- и мы погибли. Ф и г а р о (в сторону). Мы уж и так погибли! (Розине.) Вот если бы вы написали ему письмецо и строго-настрого запретили... Письмо имеет большое значение. Р о з и н а (подает ему письмо, которое она только что написала). Переписывать мне недосуг, но когда вы будете ему передавать, скажите... скажите непременно... (Прислушивается.) Ф и г а р о. Никого, сударыня. Р о з и н а. Что все это я делаю единственно из дружбы. Ф и г а р о. Само собою разумеется. Как же можно! У любви совсем другой пошиб. Р о з и н а. Единственно из дружбы, слышите? Боюсь только, как бы он, придя в уныние от стольких преград... Ф и г а р о. Еще сильнее не воспламенился? Помните, что ветер, задувающий свечу, разжигает жаровню, а мы с вами и есть эта жаровня. Стоит ему об этом заговорить, и от него так и пышет