Иосиф Бродский. Посвящается позвоночнику -
15 >
пение идиотского какого-то хора -- и все в школьном зале, -- литографии
икон, теплая кока-кола, страшные язвенные собаки, и никак не поймать такси
обратно) со своей тощей, высокой и ревнивой бабой -- на какой-то ему одному
-- ибо говорит на местном языке -- ведомый полуостров, где творят чудеса в
смысле восстановления потенции. Хотя любая страна -- всего лишь продолжение
пространства, есть в этих странах Третьего мира какое-то особое отчаяние,
особая, своя безнадега, и то, что у нас осуществляемо госбезопасностью, тут
происходит в результате нищеты.
Еще там развлекал меня местный человек, югослав по рождению, воевавший
то ли против немцев, то ли против итальянцев и хватавшийся за сердце ничуть
не меньше моего. Оказалось, что читал чуть ли не все, обещал раздобыть
"Гермес-Бэби" с моим любимым шрифтом, кормил в "чураскерии" на пляже Леблон.
Встречая такого сорта людей, всегда чувствую себя жуликом, ибо того, за что
они меня держат, давно (с момента написания ими только что прочтенного) не
существует. Существует затравленный психопат, старающийся никого не задеть
-- потому что самое главное есть не литература, но умение никому не
причинить бо-бо; но вместо этого я леплю что-то о Кантемире, Державине и
иже, а они слушают, разинув варежки, точно на свете есть нечто еще, кроме
отчаяния, неврастении и страха смерти. Как говорил Акутагава: "У меня нет
никаких принципов; у меня (есть) только нервы". Любопытно: не то же ли
чувствуют, особенно напиваясь, официальные посланцы русской культуры, волоча
свои кости по разным там Могадишо и берегам слоновой кости. Потому что везде
-- пыль, ржавая земля, куски неприбранного железа, недостроенные коробки и
смуглые мордочки местного населения, для которого ты ничего не значишь так