Иосиф Бродский. Посвящается позвоночнику -
9 >
этнография. Что "Сто лет одиночества" -- тот же Томас Вулф, к-рого -- так уж
мне не повезло -- я как раз накануне "ста лет" прочел, и это ощущение
"переогромленности" тотчас было узнаваемо. Вел. Пер. мило и лениво
отбивался, что да, дескать, неизбежная тоска по мировой культуре и что наш
брат европеец тоже этим грешит, а евразиец, может, даже еще больше (тут я
вспомнил милюковское: "Почему Евразия? Почему -- учитывая географич.
пропорцию -- не Азеопа?"), что психоанализ под экватором еще не привился и
поэтому они в состоянии на свой счет сильно фантазировать, в отличие от
нынешних штатских людей например. Ульрих, зажатый между Самантхой и ничего
не секущей благоверной, заметил, что во всем виноват модернизм, что после
его разреженности читателя потянуло на травку, жвачку и разносолы эти
латиноамериканские и что вообще одно дело Борхес, а другое -- вся эта
жизнерадостная шпана. "И Кортазар", -- говорю я. "Ага, Борхес и Кортазар",
-- говорит Ульрих и глазами показывает на Самантху, потому что он в шортах и
она лезет в них к нему рукой слева, не видя, что благоверная норовит туда же
справа. "Борхес и Кортазар", -- повторяет он. Потом откуда ни возьмись
появляются два пьяненьких немца, увлекают спасенную жену и Вел. Пер. с
португалами в какие-то гости, а Самантха, Ульрих и я возвращаемся вдоль
Копакабаны в "Глорию", в процессе чего они раздеваются донага и лезут в
океан, где и исчезают на пес знает сколько, а я сижу на пустом пляже,
сторожу тряпье и долго икаю, и у меня ощущение, что все это уже со мной
когда-то происходило.
Пьяный человек, особенно иностранец, особенно русский, особенно ночью,
всегда немного беспокоится, найдет ли он дорогу в гостиницу, и от этого
беспокойства постепенно трезвеет.